запрещенное

искусство

18+

09.10.2012, Анатолий Осмоловский

Осмоловский в 2012 об акции на Красной площади в 1991

90-е годы – это было как раз время, которое невозможно было отразить ни картинами, ни скульптурами, традиционным ничем. Это было такое время, которое было адекватно отражаемо только посредством перформанса. И в этом смысле от этого времени практически ничего не осталось.

Мы когда вышли на московскую сцену художественную, то она была вся, так сказать, перекрыта... Я имею в виду андеграундную сцену, потому что официальная сцена – там вообще ничего не происходило. Она была вся перекрыта концептуалистами. Это был такой орден концептуалистов, у них было даже звание, они сами себе звание, конечно, в полушутливом смысле, но это такой масонский орден. Кабаков – маршал, там Монастырский – генерал-майор.

 

Но мы, молодое новое поколение, собственно, к этому поколению и Кулик относится, и Гутов, все мы. И собственно, у нас, у меня, у Дмитрия Пименова и Григория Гусарова, которого убили, у нас была такая концепция, что мы будем просто работать с обычным зрителем. Вообще не обращать внимания ни на какой андеграунд, не встраиваться в их структуру. У них была своя структура, свои выставочные залы. Ну, которые были при советской власти уже, так сказать, отданы на откуп всем этим андеграундным художникам.

 

И чем мы занимались? Мы, собственно говоря, устраивали фестивали. Мы сделали ретроспективу французских режиссеров Новой волны и одновременно с фильмами или там после фильмов устраивали перформансы. Ну, там самая такая мощная акция была одна из последних. Мы показывали фильм Луи Маля «Зази в метро», и там в конце происходит драка в ресторане. И мы как бы полностью попытались воспроизвести эту как бы драку чаплинскую на сцене. Там торты поставили, шампанское. Там медведь был. Просто как бы валил народ, и мы зарабатывали огромные деньги. Я имею в виду про советскую власть, не про 90-е годы.

 

И вот в 1990-м году произошла первая павловская реформа. Когда цены возросли ровно в два раза. И что у нас получилось? Приходим в ДК Зуева, а нам говорят: все, уже нельзя, типа 100-процентная предоплата. Мы гарантируем, что придет куча народу, будут билеты... Говорят, не, нам это неинтересно. Мы стали в разные места обращаться, и нам везде говорят – 100-процентная предоплата. И мы были просто лишены реально возможности зарабатывать деньги помимо как своим искусством. При этом, что мы были супер известной группой. В «Московском Комсомольце» куча публикаций, по телевизору там шли. Кстати, самое удивительное... вернее, не удивительное, что эта вся информация, которую мы делали, она просто рассосалась и канула в Лету.

 

И вот здесь в 90-м году мы поняли, ну, я, прежде всего, потому что я как бы типа стратегию определял, что нас лишили любых способов высказывания. Все это стало постепенно разрушаться, всякие там мебельные салоны стали возникать во всех этих ДК, кинотеатрах и так далее. И мы объявили войну вот всей этой советской поздней горбачевской вот этой всей перестройке. Объявили мы войну и как бы стали продумывать, сделать что-то такое, чтобы им мало не показалось. И вот, собственно, эту акцию и сделали на Красной площади. Это была как военная операция.

 

Мы поехали к памятнику Гоголя поднимать эту нонпрофитную молодежь, там хиппи, панков и так далее. Я произнес зажигательную речь, толкнул, что вот сейчас мы всем покажем, и мы набрали 13 человек с Гусаровым вместе. Но Гусаров должен был отвлекать ментов. И было как бы 12 человек. И вот мы пришли на эту Красную площадь, иду я смотрю, все обосрались чудовищно, ну то есть просто...

 

Я не знаю, как сейчас, сейчас, по-моему, Красная площадь лишена вот этого как бы такого сакрального значения. Но тогда это был просто, там нельзя было курить вообще и там... И все просто стоят в одеревеневшем состоянии. И я, так сказать, стал их просто класть. Я говорю «ложись» там и все. Ну, просто таким жестким, таким как бы образом. Не физическим, а как бы моральным. И стал их просто класть вот этим гипнозом, можно так сказать. И они легли все под гипнозом, я последний ложился. Вот, и у нас не было «й», ну, в смысле и краткой этой, этой штуки. Гусаров побежал ментам объяснять, что: «Вот, мы там здесь кино снимаем, еще что-то». Он обычно всякие придумывал увертки. Но здесь, какой человек проходил, насколько я понимаю, это человек, который, ну, как бы с нами тоже шел, но отстал. Я ему говорю «ложись!», и он лег. Там, кстати, вот если фотографию видеть, там видно, что он как бы прилег случайно.

 

Вот, лежали мы там, не знаю, может секунд 15. Одну фотографию успели сделать. Тут же менты прибежали. Ну вот, и короче, значит, нас подняли, в милицию забрали, и спрашивают: «Что такое?». А мы говорим «Ну, мы там геометрические фигуры выкладывали, там то-се». Ну, нас там типа переписали адреса и отпустили. Вот, и вечером ко мне приезжает Гусаров и говорит: «Вот, типа, фотография, мы ее публикуем или нет?». Я говорю: «Ну, назвались груздем – полезай в кузов, что называется, да. Чего, конечно, публикуй». Ну, опубликовали, соответственно утром звонок в дверь ко мне, с обыском приезжают уже менты. Обыск, заламывают руки, все, так долго сидеть, там все тебе, пиздец там, ну, это обычное давление такое. Тут же меня доставляют в отделение милиции, начинается допрос. Вот, допрос, ну там было много допросов, естественно. Но, первый допрос, ну и я, так сказать, а я-то как человек начитанный, Барта, там структурализм, то-се, пятое, десятое. Я там такое начал в этом протоколе на тарабарском структуралистском языке, значит, объяснять, что хуй, мы хотели положить его напротив Спасской башни. Что вот эта Спасская башня, фрейдизм, хуй там и так далее. Потом приехал гэбист, он говорит: «Вы как бы хотели Ленина оскорбить». Я говорю: «Нет, мы Ленина не хотели оскорбить. Вот если мы бы хотели Ленина оскорбить, мы бы тире поставили. Ленин – хуй!».

 

Гусаров, так как он был старше, ему было 27 лет, мне 23 года, он был как бы более, так сказать, подкованный в этом смысле человек. Он удрал в Литву, вот, и сказал, он ни на какой процесс не идет, это в принципе, говорит, и я буду полностью, значит, заниматься поиском всяких ходатайств и так далее. Вот, пока я ходил в милицию, он занимался поиском всяких ходатайств и так далее. Ну, развил кипучую деятельность. Вот, а в силу того, что пока идут ходатайства в эту, они могут и дело закрыть. Ну, типа новые документы появляются и так далее. И он там им все время шлет как бы всякие от ПЕН-клуба, там еще от каких-то организаций, там от..., Соловьев подписал там, Вознесенский, еще чего-то. И они там несколько прихуели, эти менты. Вот, но буквально, по-моему, за 3 дня до августовских событий, дело было закрыто за отсутствием состава преступления. И когда произошли те события августовские, я, конечно, понял, что если ГКЧП победит, я там типа первый, но не первый, конечно, но один из кандидатов на то, чтобы поехать далеко и надолго.

 

Ну, такая история была с этим хуем.

 

Буклет спектакля "90-е: победа и поражение",

шедшего 9 октября - 4 ноября 2012 в рамках Международного фестиваля-школы "Территория" при поддержке Московского музея современного искусства в театре "Наций"

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com