запрещенное

искусство

18+

20.12.2010, Часкор, Марина Перчихина

Часкор, Марина Перчихина: Ещё раз о «Войне»

Современное искусство провоцирует базовые вопросы

 

Почему это искусство? Где же тогда грань между искусством и жизнью? Вынос перформанса из среды знатоков и рамы выставочного помещения не лишает его статуса артефакта? Достаточно ли задокументализированности, чтобы жест стал артефактом?


«15 ноября сотрудниками пресловутого центра «Э» осуществлена операция по силовому захвату и последующему аресту активистов арт-группы «Война». Поводом для этого произвола послужила проведённая в сентябре акция «Дворцовый переворот». В ходе акции, представленной как «заключительное нападение на оборотней в погонах» с требованием проведения радикальной реформы МВД, были перевёрнуты несколько милицейских автомобилей. При этом общий ущерб сломанного зеркала и мигалки на одной из машин составил, по оценкам самого ведомства, около 500 рублей. Однако теперь арестованным художникам вменяют в вину «экстремизм» в форме «хулиганства по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы», что предусматривает тюремное наказание сроком до семи лет»1.


Вскоре после этого был создан сайт, где цели, методы и художественные позиции группы «Война» впервые развёрнуты прямо и полно 2.


Ещё раз писать о «Войне» почти невозможно — после множества интервью, статей и дискуссий. За недолгую историю нашего актуального искусства такого количества прессы, наверное, не было ни у кого. Всё это — после достаточно короткой по меркам искусства, трёхлетней, активности и такого банального для сегодняшней России события, как арест художников-акционистов Олега Воротникова и Леонида Николаева.


Были уже и две мои попытки анализа художественного языка «Войны» 3.


И всё же хочется обобщить опыт бесконечных ЖЖ-диалогов, главным образом с людьми искусства, которые велись начиная с 2008 года и активизировались после 15 ноября.


Проблема «искусство ли это?» в большей мере волнует именно профессионалов.

 

Люди, от искусства далёкие, выстраивают своё отношение к «Войне» на основании собственных эмоций и оценки социально-политического контекста 4.

 

И если оказывается, что «Война» говорит и показывает то, что они хотели бы, но не осмеливаются сказать или же не могут найти этому формы, то поддержка обеспечена, иногда с оговоркой: «Может, это и не искусство, но молодцы!» Многие художники тоже готовы поддержать протестную социальную составляющую акций «Войны», но отказывают им в собственно художественном звании.

 

Почему это искусство?


Первый ответ простейший — именно потому, что задан этот вопрос.

 

Лет сорок назад, с появлением концептуализма, за искусством осталась только эта узкая элементарная задача — задавать вопрос о себе каждый раз в новом месте и новым способом.

 

Всё, что не несло этого вопроса, сразу оказывалось в зоне художественного продукта, имеющего прикладные эстетические функции. Место, где задавался вопрос об искусстве, постепенно сдвигалось из стен галерей в открытое пространство реальности.

 

С начала ХХ века искусство определили военным термином авангард. Первый авангард, отказавшись от отражения жизни, претендовал на создание новой реальности. Сегодня актуальное искусство таких глобальных претензий не имеет. Оно берёт на себя скромную миссию задавать вопросы, визуализировать возможные смыслы и давать названия.

 

С конца 50-х до конца 90-х развитие авангарда продолжалось как экспансия на территорию жизни. В 90-е в разговоре об актуальном искусстве доминирует понятие «художественная стратегия». В нулевые консервативное контрнаступление реальности оттеснило искусство в резервацию. Большие амбиции искусства кончились. Остались роли коммерческого инструмента, парка фестивальных аттракционов и этнографической деревни — музея на карте туроператора.

 

На этом фоне акции «Войны» — возвращение к искусству авангарда. Они начинают не только описывать реальность и задавать вопросы об искусстве, но и влиять на неё.

 

Где же тогда грань между искусством и жизнью?


На этой грани, на подвижной границе художественной и профанной реальностей, искусство и осуществляется как актуальное. Смещаясь с неё, оно или растворяется в жизни, или мумифицируется в музее.

 

Акционизм создаёт моменты реальности, порождающие бесчисленное множество интерпретаций, произведение искусства окончательно реализуется в нашей голове. И неслучайно, что «Война» всё время ссылается не на радикальных перформеров 90-х, а на опыт группы КД.

 

При всей разнице фона, при внешне противоположной ситуации с медиа (подробная документация КД в нескольких малодоступных экземплярах — и сотни тысяч интернет-пользователей, обсуждающих акции «Войны») принцип организации события и соотношения его объёма с объёмом интерпретации действительно близок. Просто КД, медленно наращивая корпус интерпретаций, понадобились тридцать лет, чтобы выйти в пространство музея, а «Война» за три года вышла в Мировую сеть, хотя личное пространство её лидеров сегодня сузилось до камеры следственного изолятора.

 

Разве вынос перформанса из среды знатоков и рамы выставочного помещения не лишает его статуса артефакта? Легитимность перформанса и тем более акции как факта искусства определяется не осуществлением его в конвенциональном пространстве для профессионально подготовленной публики, а именно актом указания на факт искусства в пространстве неконвенциональном. Перформанс и акция начинаются с того, что производящий его считает себя художником, а своё действие в любом пространстве художественным, то есть не имеющим никакой другой функции, кроме производства образа и смысла.

 

Достаточно ли задокументализированности, чтобы жест стал артефактом?


Трансгрессия, нарушение конвенции — видовые свойства акционизма. Ещё несколько лет назад как раз казалось, что жанр умирает, именно потому, что музеефицируется, становится полностью конвенционным. Сегодня и Олег Мавроматти, и «Война» показали новую возможность выхода на пределы. Как, впрочем, в более спокойной среде, некоторые действия минимально трансгрессивные, но точно соотнесённые с местом. Был такой перформанс молодого художника Андрея Устинова в Дюссельдорфском Кунстхале «Танец сердца», когда нарушенный дресс-код и хип-хоп под усилитель со звуком сердца танцора, противопоставленные элитарности пространства, сработали как сильный жест.

 

Представляете, какое количество уличного вандализма начнёт записываться на счета актуального искусства? Не провоцирует ли подобный подход толпы самодеятельно актуальных перформеров?


Арт-акционизм действительно работает, когда совершается не просто что-то запретное, но невозможное, исключительное. То есть тут поиск осмысленной точки нарушения табу, имеющей пространственный, исторический и пр. смысл, — половина успеха. В случае «Войны» ещё и технология действия наполняется своими смыслами. Перевернуть машину, не отправив под неё мячик, могут любые. А найти пространство между Михайловским замком со всеми коннотациями и детским мячиком — большая внутренняя работа.

 

Если всё искусство и везде искусство, то тогда где жизнь?


Я придерживаюсь теории волн — освобождающей и консервирующей. Когда граница жизни и искусства размоется как таковая — или возникнет новая потребность консервации и создания арт-резерваций, или искусство в нашем понимании останется только музейным предметом, а жизненное пространство будет равномерно креативно без художника и его продукции. То есть сбудется утверждение Йозефа Бойса о том, что каждый человек — художник.

 

Возможно ли, что сегодня элементарное хулиганство пытается замаскироваться под перформанс?


Маскировка одних актов под другие, вернее апроприация языка арт-акционизма властью происходит в «акциях» «Наших» и прочей специально взращённой молодёжи.

 

То, что делает «Война», — это прежде всего диагностика реальности, и социума, и городского пространства, и замкнутой в своих языках художественной среды. Самыми простыми традиционными средствами, почерпнутыми из народного искусства, балагана, клоунады и авангарда начала прошлого века, «Война» выводит нас из марева угнетающего непонятного к простым, весёлым и объёмным знакам. Участвуя в их интерпретации и таким образом становясь соавторами, можно приобщиться к той свободе, которой мы медленно, почти незаметно, полностью лишились и которой обладают художники «Войны», даже находясь в тюрьме.

 

Акт субверсивной аффирмации


Группа «Война» в марте 2008-го становится известна далеко за пределами художественных институций и сообществ. Приуроченный к грядущим президентским выборам групповой секс в Биологическом музее вызвал шквал агрессии, недоумения, восторга и вопросов. Фактически был осуществлён совершенно новый тип арт-акционизма — медийный.

 

У акции не было зрителей. У неё был медийный оригинал в ЖЖ Алексея Плуцера-Сарно и множество сетевых ретрансляций. Продуктом этой акции являлись не события и не фото, а реакции многочисленных комментаторов, составлявшие (лучше любых социологических опросов) картину общественного оцепенения. Прежде всего о ней говорило нежелание обсуждать истинный смысл акции и перевод разговора в плоскость телесного неприличия.

 

Начиная с музейной акции, наиболее избыточной с точки зрения языка и очерченного круга интерпретаций, развивается серия «субверсивно-аффирмативных» действ.

 

Шизофреническая реальность демонстрируется в сферических зеркалах акционизма.

 

Действия «Войны» последнего года от барочной избыточности знаков и коннотаций всё более стремятся к чёткости, минимализму и мгновенности, сворачиваясь до рекордных 23 секунд, потраченных на создание всенародно известного «Литейного фаллоса». Но это не значит, что возобладало политическое, а о художественности жеста речь не идёт. Это ведь не рисунок на заборе, а прежде всего увиденная многотонная пластическая метафора, невидимая другими без указующего жеста художника.

 

По умолчанию искусство — это собрание шедевров, созданных гениями и помещённых в музей. А современное — то же самое, только в статусе претендента. И предполагается, что так повелось от сотворения мира (мирового яйца, Адама и Евы, Большого взрыва).

 

Но если вдуматься, искусству как изображению, созданному автором, имеющим имя, и входящему в отношения со зримой (или умозрительной) картиной мира, всего 5—6 веков, за время которых его смысл, функции и формы стремительно менялись. Музею всего лет двести. То же, что около пятидесяти лет назад выделилось в особое понятие «современного искусства», прежде всего плод интеллекта и свойственного ему бесконечного сомнения. Под сомнение были поставлены все составляющие — произведение, автор и реальность.

 

Закрепившееся за действенными практиками современного искусства понятие «трансгрессия» (пересечение незыблемых границ) — частный случай, только подтверждающий их наличие. А вот экспансия, свойственная всему искусству второй половины ХХ века, — необратимое изменение, расширяющее зону свобод, но чреватое ответным жестом апроприации и тотальным растворением искусства в реальности. Тогда-то и начинается партизанская война субверсивной аффирмации. Искусство имитирует коммерческую организацию, производство, политическую партию, сформированное властью молодёжное движение в гипертрофированном экстазе (как это делала «Война» в Биологическом музее и посещая милицейские участки с портретом новоизбранного президента и пышным тортом).

 

Художник более всего сравним сегодня с древним обитателем бочки — он передвигается по круглосуточно освещённым мегаполисам с фонарём, вскрикивая «Ищу реальность!», а если же находит достойные указания объекты — даёт им названия.

____________________________

1 patriofil.ru
2 ree-voina.org
3 «Акт субверсивной аффирмации», «Война» как немое кино»
4 здесь указывается принадлежность «Войны» именно к искусству политическими активистами, хорошо осознающими разницу политической и художественной акции, а здесь приведена цитата из дискуссии, в которой удивительно точно формулируются свойства акции и перформанса и способы их восприятия, опять же непрофессионалом в области искусства.

 

Часкор

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com