запрещенное

искусство

18+

28.03.2011, Артхроника, Анна Матвеева

Артхроника: экстремальное интервью у двух активистов группы «Война», вышедших из тюрьмы

Война: «А что, выбор есть, что ли?»

У Олега Воротникова (Вор) и Леонида Николаева (Лёня Ё.нутый) нет мобильных телефонов. Они ночуют то там, то сям. Я пыталась разыскать членов группы «Война» в Петербурге почти неделю. Наконец в половине первого ночи мне пришла эсэмэска: «Приходи сейчас».

 

Я пришла, и мы беседовали до четырех утра. Только что освобожденные из СИЗО активисты «Войны» с явной неохотой отвечали на вопросы о премии «Инновация», о своей художественной идеологии и вообще об искусстве, зато немедленно оживлялись, как только речь заходила о тюрьме, из которой их всего несколько дней назад вызволили. Сыпали тюремным жаргоном, рассказывали о зэковской солидарности. В основном говорил Олег Воротников, Леонид Николаев вмешивался в разговор редко, его реплики специально обозначены в тексте.

 

В: Давайте все же начнем с «Инновации». Скандал, в ходе которого «Войну» сначала выдвинули на премию, а потом задвинули за несоблюдение формальностей, сейчас в самом разгаре. Сообщения идут прямо противоположные: то «Война» сама отказывается от участия в премии, то наоборот. Проясните ситуацию, пожалуйста.


O: Я уже много раз объяснял: у нас нет копирайта на наши работы. После акции мы сразу все выбрасываем в сеть: видео, фото, все, что осталось. И это принадлежит всем. Это и наше, и ваше, и любого другого человека. Каждый может этим распоряжаться. Это наша программная позиция, она не оторвана от нашей художественной практики.

 

В: Скандал с премией упирается в то, что необходимо ваше официальное согласие.


О: Мы не против, если кому-то там это интересно, пусть этим занимаются.

 

В: Но по правилам премии нужно согласие, исходящее от вас.


О: Не нужно оно! Вы пытаетесь свести вопрос к технической стороне дела, но это неправильно, это лукавство. Это же премия, на которую мы не подавали заявку, это кто-то нас выдвинул. Это не-на-ше-де-ло. Мы не можем запрещать кому-то, не можем навязывать.

 

В: Вам приходили письма с запросом на официальное согласие?


О: Я таких писем не видел. Может быть, правда, потому, что пока не имел времени внимательно прочитать свою почту. На самом деле они хотят согласие на экспонирование работ. Но и тут мы не можем ничего сделать просто потому, что нам эти работы не принадлежат. Это не наши произведения уже. Вот и все. К нам из оргкомитета «Инновации» обращаются: «Дайте картинки для экспозиции». Какие картинки? Сейчас все картинки находятся у следователя Петрова! Весь архив группы арестован. Хорошо, что мы это все продадим», — остались бы без архива. Кстати, если премии «Инновация» нужны фотографии, Министерство культуры могло бы послать официальный запрос следствию! Это был бы интересный шаг. Я это все озвучил им очень внятно. И мне показалось, что меня услышали. Другое дело, что может быть эти арт-деятели не готовы работать в таких условиях или боятся, что мы их где-то кинем: сейчас скажем одно, а потом другое. Ну да, это риск, но мы же тоже рисковали. И не надо сводить вопрос к технической стороне дела. Вопрос не технический.

 

В: Идеологический, однозначно.


О: Ну и все, значит, им придется решать, хотят они или не хотят. И не навешивать на нас свои проблемы. Это им надо или нам? Нам — не надо. Они, если надо, пусть эту проблему решают. Мы уже все награды получили: вот три месяца, потом еще, может, пять лет дадут. Или они хотят работать в привычных условиях, когда есть оригинал, художник мы выкладывали все в интернет, и это сохранилось хоть в каком-то виде. Были бы мы жадные, думали бы: «Нет, у нас копирайт, пришел-расписался, дрожит над своей работой — туда повесят, не туда? Мы всего этого, к счастью, избежали. Наши картинки — на фликре.

 

Леня: Многие удалены.

 

Вор: Ну и хорошо. Значит, следователь Петров теперь единолично владеет нашими оригиналами. Он может объявить себя одним из крупнейших коллекционеров. Мне кажется, это очень счастливая позиция для художника. Вот какие-то художники чего-то требуют, трясутся над своими работами. После их жизни остается архив, его передают в Третьяковскую галерею, в результате все это лежит, пылится. Мы этого счастливо избежали.

 

В: Вас не смущает, что творчество «Войны» обрастает мифами, неточностями и прочей неразберихой?


О: О «Войне» очень трудно найти правдивую информацию. Я в тюрьме читал экспертные заключения, и мне понравилась одна фраза Андрея Ковалева: «Информация об акциях группы “Война” кочует из блога в блог». Это очень правильное слово: она не копируется и не переносится, а именно кочует, обрастая какими-то дичайшими подробностями. 14 февраля, совсем незадолго до освобождения, в тюрьме мы слушали радио «Вести-FM» — как раз передавали об «Инновации» и о том, что мы номинированы. Трехминутный примерно репортаж. В нем было три процента истины. Все остальное — какие-то невероятные выдумки. Например, сказали, что Х.й был нарисован одним человеком, Леней Ё.нутым, что он якобы заехал на машине на мост и из машины каким-то образом нарисовал это в одиночку. Так вот, из того, что правды нет, вытекает то, что и авторских прав мы не предъявляем. Берите и делайте что хотите.

 

В: Так почему не выложить четкую версию от первого лица?


О: Она выложена. Что бы там ни навяливал Плут (Алексей Плуцер-Сарно. — Артхроника), мы же документацию не подделываем. Вот документация, вот фотки, а вот рассказ.

 

В: Блог Алексея Плуцера-Сарно — основной рупор, из которого народ узнает об акциях «Войны». Но там куча несоответствий. Иногда говорят, что это стратегия группы, что она посредством Плуцера выкидывает ложную информацию, которую СМИ публикуют, и получается такой абсурд, который не может быть, например, доказательством в суде, потому что это очевидный бред.


О: Плуцер — фанат постструктурализма, он на это в детстве подсел. Поэтому его посты являются, по сути, пустой оболочкой. Но функциональной. Там нет содержания. А цель этих постов — просто вмазать. Ударить. Они ударяют. Если возникают какие-то претензии, то эти посты рассматривают в содержательной плоскости, а это бессмысленно.

 

В: Ну вот акция «Дворцовый переворот»: перевернуто две пустые машины. В блоге у Плуцера информация, что перевернуто сто машин и во всех — спящие менты. Потом эту информацию тиражируют СМИ…


О: И пускай возмущаются бляди,

Но картины прекраснее нет:

Спящий мент в перевернутой «Ладе» —

Символ наших двухтысячных лет!

 

В: Между тем, что реально происходит, и тем, что Плуцер пишет в блоге, существует некая дистанция. Он каждые пять минут меняет свои свидетельства.


О: Пост Плуцера несет функцию продвинуть акцию наиболее эффектным образом. И какие тут к нему могут быть претензии? Я представляю, вот если бы каким-нибудь «Граням.ру» уважаемым дали бы задание несложное: описать акцию «Войны». Они бы провалились. Они бы не собрали вообще ничего. Потому что они просто не умеют это делать. А Плуцер адекватен тому, что происходит. Но опять же хочу сказать, что документация висит настоящая, Х.й по-настоящему встает на мосту, без фотошопа.

 

В: Как вы начали сотрудничать с Плуцером- Сарно, кстати?


Вор: С Лешей мы познакомились, когда готовились к е.ле (акция «Е.ись за наследника Медвежонка» в Биологическом музее им. К.А. Тимирязева 29 февраля 2008 г. — Артхроника). Мы уговаривали художников поучаствовать. Плуцер проводил выставку в Spider & Mouse. Мы туда пришли, бухали с ним, и он сразу загорелся. Явился и поучаствовал. Он много сделал. Мы были не очень довольны этой акцией. Мы хотели ее сделать в Зоологическом музее на Никитской, но там нас заложили. Наверное, мы назвали слишком много прессы, и кто-то стукнул. Мы приходим, а там уже на улице ОМОН сидит. И охрана перед музеем стоит навытяжку, как будто президент пришел, а сам музей не работает. Мы спрашиваем: почему? А нам отвечают: «А сейчас сюда авангардисты придут голыми фотографироваться». И вот мы рывком переносимся в Тимирязевский музей, без всякой подготовки — Зоологический-то музей мы уже сто пятьдесят раз посещали, там уже все было распланировано. А в музее Тимирязева мы ни разу не были, делали все импровизированно, но выбора не было: смотритель отошел за угол — мы сразу: «Всё, пора!» Потом мы поехали к Плуцеру, и он мне говорит: «Ну как ты не понимаешь, ведь это событие! Событие случилось!» Я говорю: ладно, давай. И он, в общем, не ударил в грязь лицом. Потом через пару дней он мне пишет: а чего это я тут тружусь в поте лица, а в группе не состою? Я отвечаю, ладно, хочешь состоять — пожалуйста.

 

В: Почему вы называете себя художниками, а не, например, политическими активистами?


О: Да мы не очень себя считаем художниками. Но просто ходить на митинги — это ничего не меняет и никого не трогает. Сейчас только радикальные жесты способны придать вес заявлению. Если обычные жест можно сравнить с рисунком на бумажке, то радикальный жест — как выстрел. Он делает БАЦ! — и человек уже не может сказать, как в 2000-х все начали говорить, что «политикой я не интересуюсь». БАЦ! — и из него хлещут эмоции, реакции, комментарии.

 

Леня: Мне ближе вопросы политики и социальных проблем, а художественный акт — это скорее инструмент, который пробивает равнодушие и бьет прямо в цель.

 

Вор: Я лично считаю, что это искусство. Если Леня делает вид, что не считает, что является знаменитым художником. то это от скромности. Мы об этом задумывались сразу по выходе из тюрьмы. Леню сразу поместили в лучшие условия, чем меня. Думали, что Ё.нутый больше известен. И, наверное, подумали, что Леня лидер, что на х.й нам с ним связываться, а я рядовой исполнитель, и меня можно прессовать по обкатанной тюремной схеме.

 

В: Вы свое будущее в искусстве видите? Арт-сообщество вас обсуждает и чаще всего поддерживает, Бэнкси за вас вступился. Для вас эти люди — свои? Вы себя видите в этой иерархии? Как вы отреагируете, допустим, если вас на Венецианскую биеннале пригласят?


О: Мы всегда гордились тем, что снова показали, что главные события — это не выставки, а сами работы. Потому что дошло уже до неприличия: художники измеряют свою даже не карьеру, а биографию, саму жизнь — участием в выставках. Толик (Анатолий Осмоловский. — Артхроника) первое, что говорит: «Я там, в “Документе”, участвовал — слушайте, что я говорю! Я там был, я сям был!» И вроде бы нам удалось это подвинуть. Вот уже и Авдей (Авдей Тер-Оганьян. — Артхроника) начал отказываться от выставок. Он почувствовал, что сейчас такое время, когда акцент смещен. Когда можно рисковать, может быть, самой значительной в своей карьере выставкой — в Лувре, например, — потому что это не важно. Это не главное. А для нас это вообще параллельно, тем более что все наши русские выставки кончались запретами или погромами. С ментами, с уничтожением работ — вот на выставке «Русский леттризм» у нас уничтожили все, что смогли, мы больше этих работ не видели. На «Фабрике» наша выставка просто не работала, но мы пришли, поселились в этом цеху и заставили ее работать. Там все было ужасно: ни света, ни звука, мы там же и спали на бетонном полу. Все равно выставка была запрещена в итоге. Вот такая у нас судьба незавидная.

 

В: Ходят о вас слухи страшные-престрашные, что живете вы в каких-то ангарах, питаетесь только ворованным…


О: Ну да, в гараже мы прожили с лета 2008 по зиму 2009-го, в неотапливаемом, без воды, без всего. Ну негде было жить. Коза (активистка «Войны», жена Воротникова Наталья Сокол по прозвищу «Козленок». — Арт-хроника) тогда беременная была, и только перед самыми родами мы переехали — нас приютили замечательные люди, жившие на дебаркадере в Строгинской пойме. Переехали из андерграунда в благодать. Каспер (Каспер Ненаглядный Сокол — сын четы активистов. — Артхроника) там родился. 19 апреля он родился, а 1 мая пошел на свою первую выставку — уличную выставку в поддержку оппозиционных сил, а 3 мая он поехал с нами на биеннале в Польшу, 29 мая поучаствовал в панк-концерте.

 

В: За себя, за семью, за сына не страшно?


О: А что, есть выбор, что ли?

 

Артхроника, №4-2011

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com