запрещенное

искусство

18+

25.06.2012, Профиль, Татьяна Филиппова

Профиль: От Перми до самых окраин

Марат Гельман: "Единственные проекты в России, которые привлекли к себе всеобщее внимание, — это проекты, которыми я занимался"

«Пространство свободы переместилось в искусство», —считает галерист Марат Гельман.

 

 

«Если выпало в империи родиться, лучше жить в провинции у моря», — писал Иосиф Бродский. Марат Гельман, один из авторов Пермского культурного эксперимента, полагает, что понятие провинции в России за последние пять лет кардинально переменилось.

 

ПРОФИЛЬ: Марат, всем известно, что у вас и вашей команды в Перми есть как сторонники, так и противники. Первые говорят, что жизнь в городе стала другой. Вторые утверждают, что культура, в том числе современное искусство, в Перми насаждается сверху и к жизни горожан не имеет никакого отношения. Фестивали и выставки, на которые приезжает столичная публика, существуют сами по себе, а город — сам по себе.

 

Гельман: Ну вот если бы вы сейчас приехали в Пермь, то попали бы на фестиваль «Белые ночи». Мы подсчитали, что за две недели там было семьсот тысяч посетителей. Город — «миллионник». Поэтому наши оппоненты, конечно, лукавят, и мне кажется, это очевидно. Многие просто не понимают, что произошло в мире за последнее время. А произошла важная вещь: люди стали меньше работать. Гораздо меньше. За сто лет — в четыре раза. Это значит, что основным, ключевым фактором становится то, как человек проводит свободное время, потому что его стало очень много. И если во времена марксизма класс людей можно было определить по их отношению к средствам производства (капиталисты, рабочие и т.д.), то сейчас их можно определить по тому, как они распоряжаются своим свободным временем. При этом они могут быть бизнесменами, «белыми воротничками», представителями свободных профессий — это не важно. Что такое город? За две тысячи лет его функции сильно изменились. Когда-то крепостные стены защищали. Потом в городе была торговая площадь. Потом — завод, место, где люди работали. Но сейчас город — место, где люди проводят свободное время, и эта ситуация достаточно быстро накроет всех. Основная проблема наших провинциальных городов в том, что людям, которым нужен культурный досуг, он не предоставляется. Поэтому люди и уезжают. Мы проводили исследование, и оказалось, что из трех человек, которые уезжают из родного города, двое едут за более интересной жизнью и только один — за реализацией себя. И поэтому организация интересной жизни становится важной задачей.

 

ПРОФИЛЬ: Да, но плюс к возможности интересно провести свободное время людям нужно многое другое. Что изменилось в жизни людей в Перми кроме того, что на зданиях появились красные человечки, а на бетонных заборах — граффити?

 

Гельман: Вот смотрите: в прошлом году в Перми впервые был положительный миграционный баланс. На восемь тысяч человек больше приехало, чем уехало. Причем приезжают мобильные, молодые. А что касается социальной политики — никто же не отменяет помощь слабым, больным, может быть, социально неактивным людям. Но для того, чтобы можно было им помогать, надо, чтобы в город приезжали не старые, а молодые, не безынициативные, а предприимчивые, не больные, а здоровые. Социальная политика Пермского края сейчас заключается в том, чтобы при помощи культурной политики удержать самых активных и привлечь новых, а через них, через их активность пополнять бюджет, из которого можно будет помогать слабым. Помогать слабым должны сильные.

 

ПРОФИЛЬ: Я бы под вашими словами подписалась, но месяц назад мне довелось лететь из Лондона с компанией молодых людей из Перми. По их словам, жизнь в крае лучше не стала.

 

Гельман: Во-первых, мнение группы людей не показатель, тут надо опираться на социологию и статистику. Статистика — вещь упрямая: нас поддерживают 70%. Конечно, мне часто говорят: «Вот ты занимаешься культурой, досугом, а там у врачей что-то плохо». Но это же не аргумент против того, что мы делаем, понимаете. Врачами должен заниматься тот, кто отвечает за медицину.

 

ПРОФИЛЬ: Да, но деньги на медицину и на культуру обычно идут из одного и того же источника.

 

Гельман: Тему денег сознательно педалируют, потому что другой темы нет. Но и этой тоже не существует. В том смысле, что деньги, которые тратились и тратятся сейчас на культуру, мизерны. Я могу вам сказать, что, когда я в первый раз пришел с удвоенным бюджетом на культуру к губернатору Чиркунову (а мы подготовились защищать наш проект, объяснять, почему это нужно), он был удивлен. Сказал мне: «Слушай, а ведь ваш бюджет — это три километра дороги». Когда на весь мир обсуждается бюджет Public Art — вот этих красных человечков на городских зданиях, забывают, что стоимость всех этих человечков равна стоимости одной детской площадки. В принципе, это спекулятивная тема, на ней, конечно, сидела оппозиция Чиркунову... но это просто несерьезно. В этом году бюджет на культуру увеличен в 2,7 раза по сравнению с тем временем, когда начинался наш проект. Мы подготовили для нового губернатора кое-какую статистику: в Перми за последнее время в 15 раз увеличилось посещение культурных мероприятий. Ко мне приезжала дочка, хотела пойти в театр — я смог организовать для нее только приставной стул, потому что билетов не было. На самом деле изменения в жизни города есть, они доказуемы. Пермь сделала очень важную работу для всей страны. Первое - сломала предубеждение, что насыщенная культурная жизнь возможна только в столице. Поэтому активизировались люди, которые могут сказать своим губернаторам: «В Перми же получилось, чем мы хуже?» Второе — «Культурный альянс». На втором году работы мы поняли, что в мире нет ни одного города, который мог бы обеспечить насыщенную культурную жизнь только за счет собственных ресурсов. Ни Нью-Йорк, ни Москва, ни тем более Пермь. Нужен постоянный приток новых выставок, новых людей, но если в крупных городах, мегаполисах приток обеспечивается через частную активность, то в регионах это не получается. Поэтому мы создали «Культурный альянс». Сейчас в него входит 21 город. И вот втягивание городов в культурный обмен (в 4—5 городах уже прошли собственные проекты), мне кажется, стимулирует власти. И третье — Пермь уже стала мировой известностью. Региональный маркетинг — сейчас одна из основных проблем.

ПРОФИЛЬ: Все-таки есть здесь некоторое противоречие, на мой взгляд. Закрывая весной свою галерею в Москве, вы объяснили это тем, что коллекционеры уехали, а новый обеспеченный класс не любит и не понимает современного искусства. А тут чиновники так его поняли и оценили, что даже создали федеральную программу для его поддержки.

 

Гельман: То, что мы делаем в Перми, и то, что происходит в стране в целом, — это разновекторное движение. Мы, собственно говоря, и не скрываем, что наша ситуация — альтернативная, но это не значит, что мы не правы. Вообще надо сказать, что русское искусство долго выбирало между двумя партнерами — властью и бизнесом. А мы в Перми нашли третьего, более естественного партнера — это территория. Чего хочет художник? Он хочет прогреметь на весь мир. Того же хочет и территория. Художник мечтает, чтобы на его выставки, спектакли выстраивались очереди. О том же мечтает и территория. То, что мы здесь делаем, — это переориентация выбора «власть или бизнес» на работу с территорией, которая нуждается в искусстве больше, чем бизнес и власть.

 

ПРОФИЛЬ: Ваши планы снять квартиру в Краснодаре и фактически туда переехать не изменились? И это несмотря на все попытки запретить там вашу выставку?

 

Гельман: Сложно сейчас говорить об этом. После того, что произошло, я осторожно отвечал бы на этот вопрос. Мы планируем свою активность в Краснодаре не прекращать, но действовать независимо от власти. Там есть особая специфика. Все те неприятности, которые со мной там случились, были организованы людьми, которые занимаются (так, как они это понимают) в крае культурой. Людьми, которые увидели в моем появлении угрозу себе. И это достаточно близкие Ткачеву люди. Условно говоря, учительница из его села стала вице-губернатором — она определяет, какое искусство можно, какое нельзя. Это анекдотическая история, но тем не менее взаимодействовать с такой структурой можно только на равных. Нельзя действовать так же, как в Перми, где мы фактически создали наш проект внутри правительства Чиркунова. Здесь надо создавать проект вне и потом уже договариваться с регионом.

 

ПРОФИЛЬ: Как это будет выглядеть?

 

Гельман: После того, как все это случилось, появились предложения от краснодарских бизнесменов, которые готовы профинансировать создание независимого центра современного искусства.

 

ПРОФИЛЬ: А чем отличается ваш краснодарский проект от пермского? И там и там штаб — это музей современного искусства. Как почта и телеграф в ленинских проектах.

 

Гельман: В принципе, каждый проект индивидуален, но я бы сейчас не хотел краснодарского вообще касаться, потому что в городе Краснодар работает такой антигельмановский штаб, который любые мои слова выворачивает наизнанку. У меня действительно есть проект, мы его в сентябре предъявим городу, но предварительно я никакие детали этого проекта не обсуждал бы. Чисто умозрительная схема выглядит примерно так: сегодня Краснодар — это русский Техас, а мы хотим сделать русскую Калифорнию.

 

ПРОФИЛЬ: Как вы считаете, почему ваши культурные проекты встречают такое сильное сопротивление?

 

Гельман: Еще в 90-е годы, когда мы занимались искусством в Москве и оно вначале было никому не интересно, я говорил своим коллегам: «Нельзя привлечь внимание только тех, кому это искусство будет нравиться. Либо оно никому не интересно, либо ты привлекаешь внимание сразу всех». Гражданское общество не может состоять из одних только Акуниных и Парфеновых. Оно состоит и из этих хоругвеносцев, и из других людей. Поэтому я бы так сказал: может быть, это немножко хвастливо, но, по сути, единственные проекты в России, которые привлекли к себе всеобщее внимание, — это проекты, которыми я занимался. Мои коллеги, которые не менее профессиональны, чем я, ограничиваются профессиональным кругом — художники, коллекционеры, критики. Те проекты, которые я делал, привлекли общественное внимание, и внимание разное. А поскольку современное искусство имеет определенную идеологическую направленность, это значит, что оно имеет и своих идеологических оппонентов. Направленность касается двух вещей: современное искусство интернационально — значит, оно не нравится тем людям, которые думают о закрытом русском мире, о национализме. Второе — это проект, который имеет большое будущее, и поэтому он не нравится людям, которые хотят вернуть в Россию традиционный уклад и предлагают в качестве будущего какой-то вариант прошлого. Вот они говорят: «Возрождаем казачество». Что это значит? Жен нагайками стегать? Оказывается, да, висят у них нагайки. Кто-то предлагает вернуть сталинское время, кто-то — брежневское, кто-то — монархическое. Поэтому понятно, что всегда есть какие-то оппоненты.

 

ПРОФИЛЬ: А те бизнесмены, которые готовы дать вам деньги на центр современного искусства в Краснодаре, они чем руководствуются? Они рассчитывают вернуть свои деньги?

 

Гельман: Они не хотят жить в казачьей станице. Они хотят жить в городе XXI века, вот и все. Когда ты зарабатываешь в Краснодаре, а живешь в Милане, это не для всех комфортно. Вы что думаете, им приятно быть иностранцами, общаться с людьми не на родном языке? Я имею в виду тех людей, которые живут за границей, а зарабатывают в России. Они, конечно, хотели бы жить, как в Европе, но у себя дома.

 

ПРОФИЛЬ: Вас не удивляет, что в последнее время как-то слишком много споров стало возникать в области культуры — что можно показывать, что нет, что можно делать, что нельзя?

 

Гельман: Вы знаете, когда я в 2004 году бросил заниматься политикой, я не ожидал, что политика придет в культуру, что культурные проекты станут настолько значимыми. Все это требует какого-то осмысления, я сейчас не готов сказать, почему так случилось, но очевидно, что из-за того, что не осталось свободы в журналистике, в политике, пространство свободы переместилось в искусство. Искусство без свободы — это как машина без бензина, потому там все и концентрируется.

 

Профиль

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com