запрещенное

искусство

18+

11.06.2006, Молоко, Екатерина Репьева

Молоко: Литература как оружие глобализма

О романе Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик»

Очередной роман писательницы Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» уже назван в прессе «литературой самого высокого полета» и «колоссальным проектом». Сегодня получить такой эпитет можно с легкостью: например, если начать проявлять недовольство традиционной религией или затронуть животрепещущую тему толерантности. Именно за апологию «терпимости», причем терпимости непременно к меньшинству, а не к большинству, дают сегодня почетную премию Букера. В 2001 году Улицкая получила 12,5 тысяч долларов как лауреат премии Smirnoff-Букер благодаря книге «Казус Кукоцкого». Направление для получения еще одной премии взято верное.


В новом романе она рисует образ «праведника»-экумениста, еврея Даниэля Штайна, и выступает от его лица за слияние христианских церквей и иудаизма в одну церковь. В этом сказывается сегодняшняя мировая тенденция: так, роман англичанки Моники Али «Брик-лейн» вошел в прошлогодний шорт–лист букеровской премии потому, что в нем описывается трудная судьба «безмолвной мусульманки», «которая даже в Лондоне умудряется жить по законам, усвоенным со времен детства в глухой деревушке». С одной стороны – разрушение религиозных традиций у Улицкой, а с другой – создание гетто со своими традициями посреди большого города. У другого претендента на Букер, индийца Рохинтона Мистри, книги посвящены борьбе за жизнь религиозной общины парсов-огнепоклонников, которые стремятся сохранить свою веру путем запрета на браки с иноверцами. Если книга соответствует духу глобализма, то критика не обратит внимание на слабость художественной стороны, неумелое построение и неблагозвучие фраз, а отсутствие четкого сюжета будет расценено как модное фотографическое изображение жизни.


Роман Улицкой посвящен реально жившему и скончавшемуся в 1998 году монаху-кармелиту, брату Даниэлю Освальду Руфайзену. Будучи евреем, умудрившимся обмануть гестапо, он принял католицизм и знаком миру по «делу Руфайзена». Израиль, как известно, отказывает в репатриации тем иудеям, кто принял иную веру, но брат Даниэль из принципиальных соображений судился с родным государством за право в паспорте именоваться евреем. Ему и гражданство готовы были предоставить – через натурализацию, но предприимчивый монах непременно хотел формального признания себя евреем в документах через закон о возвращении, как рожденный от еврейской матери, и не иначе.


Эта книга, изданная в России и написанная российской писательницей, к русским людям и нашей литературной традиции отношения не имеет. В романе огромное количество персонажей, но почти все они – евреи: Эва Манукян, Авигдор и Даниэль Штайн, Эстер и Исаак Гантман, Рита Ковач и Павел Кочинский… Основное место действия – Израиль. Людмила Улицкая воссоздает национальный еврейский характер, любуясь его природным скептицизмом и стремлением внедрять «толерантность» в умы, и поэтому придавать её роману особую для России значимость мы не имеем права.


Язык романа, русский язык, далек от совершенства. Прабабушка Улицкой была еврейкой и писала стихи на идише, но одно характерное стихотворение все же было написано по-русски:

 

Я убираю комнату
И отдыхаю
Поэтому это,
Что мой сын – поэта

 

Неблагозвучие фраз, как будто бы с трудом составленных по-русски, свойственны и Улицкой: « - Хильда, а ты своим языком не особенно размахивай про то, как я хасида вёз», - говорит брат Даниэль. Можно ли «размахивать языком»? Или « - Что ты хочешь подарить Богу? Свои любовные страдания? Это ты хочешь принести ему в дар?» Возможно ли было Ивану Бунину или Александру Пушкину допустить на своих страницах тарахтящее сочетание «э-то-ты»? Многого стоит фраза «…Может, ты хочешь, чтобы у тебя над головой засверкало это самоварное золото, которое рисуют на восточных иконах?» Пардон, что за «самоварное золото»? Нимб? Но кому придет в голову сравнить нимб с самоваром? Почему оно сверкает над головой, а не вокруг головы, если речь идет о православной иконографии? Но и католические эллипсовидные нимбы «над головой» в свою очередь по форме никак самовар не напоминают. «Руки мои онемели и замерзли – как два куска льда…» Сравнивать нечто замерзшее со льдом еще не значит являть свой изысканный литературный вкус! Неужели мы слишком придираемся к мелочам? Но в таком случае критика страдает обратным – не замечает мелочей вовсе и торопится с раздачей премий!

 

Брат Даниэль основал в Хайфе религиозную общину ивритоговорящих католиков, куда могли примкнуть христиане самого разного пошиба: католики-поляки, протестанты, некие православные, униаты. Для них брат Даниэль служил мессу на иврите и призывал творить добрые дела. Причем о нем известно, что вместо ортодоксии, то есть правильной веры и мнения, православия, для этого человека была важна ортопраксия, то есть правильные поступки. Следовательно, не важно, во что ты веришь, а важно как ты живешь. Таким образом, экуменизм брата Даниэля являет достаточно потребительское отношение к любой вере с её догматами, рассматривая религию как нескончаемый источник вражды между верующими. Для автора книги все религии равны. И здесь находим непростительную неточность в аргументации. Брат Даниэль возмущен: «Почему его (Христа) надо искать в церковных учениях, которые появились через тысячу лет после Его смерти»? Людмила Улицкаяутверждает, что штудировала Библию, но этого явно было недостаточно для внесения ясности в представление о раннехристианской церковной истории. «Церковное учение» как таковое, то есть православный Символ веры и четкое определение, во что мы веруем, оформилось на первых семи Вселенских соборах. Первый их них был созван в 325 г. в городе Никея, а седьмой и последний в 787 г. в Константинополе. Но вот говоря о традиции иудейской, Улицкая заявляет, что Пятикнижие Моисеево, Тору, еврейские дети упорно изучают на протяжении двух тысяч лет. Действительно, все христианские религии покажутся на одно лицо, если не углубиться в предмет исследования!


Ещё в начале века высказывания типа «для Бога все конфессии равны» подверглись критике протоиерея Философа Орнатского: «Равны ли христианские исповедания перед Богом, это и решать Богу. Что это за литературный папизм - говорить от имени Бога! У нас, у христиан вообще, есть критерий для оценки христианских исповеданий: это - верность их Священному Писанию с церковным Преданием и голосу Вселенской Церкви, раздававшемуся на Вселенских Соборах». При всей привлекательности экуменического упрощения, здесь не далеко до впадения в соблазн. Разумеется, апостол Иаков говорил: «Вера без дел мертва», но отсутствие четкой догматики (что является логичным следствием смешения всех конфессий) для каждого человека будет способствовать установлению индивидуальной системы ценностей, хаосу в головах. Профессор московской духовной академии А.И. Осипов пишет: «Очень важно отметить, что Православие не рассматривает религиозность, молитвенность, вдохновение и аскетизм, как ipso facto явления положительные в духовном отношении, как уже бесспорно ведущие христианина или христиан к Богу и к единству друг с другом. Напротив, и в этом специфика Православия по сравнению с инославием, оно, в лице единодушного голоса своих аскетических писателей, предупреждает о вполне реальной в духовной жизни опасности уклонения от истины и впадения в так называемую прелесть, то есть высокое мнение о себе, о своих христианских достоинствах и искание духовных наслаждений».


Даниэль Штайн не так уж далек от самолюбования, он неоднократно назван «праведником». И это при том, что он в безмерной толерантности своей готов оправдать связь девушки и женатого мужчины, отца троих детей. «Ты для того и создана, чтобы тебя любили, - утешает он грешницу. – Грех на другом человеке. Он брал на себя обет. Но и его я могу понять, Хильда. Женщины в любви почти всегда жертвы». Представим, если бы Татьяна Ларина, выйдя замуж, оказалась менее целомудренной и кинулась в объятия Онегина, как опьяненная страстью «жертва любви», – неужели сей женский образ показался бы нам столь целостным и возвышенным? Да и Александр Пушкин не опускался до создания собственного понятия о нравственности.


Родной брат говорит о Штайне: «Всё, что он делал, он делал по-честному, очень хорошо». А племянница удостаивает его и вовсе «высшей» похвалы: «Дядька наш – настоящий менеджер. Он всё может организовать. Он организовал и школу для приезжих детей, и приют, и богадельню». Как тут не вспомнить современный и такой нерусский образ «эффективного менеджера на троне». Лавровый венок с радостью надевает на Даниэля молодая немка Хильда, еще один эпатажный персонаж романа. Немецкая девушка выросла с чувством вины перед евреями, вины за геноцид во время Второй мировой. Страстное желание искупить вину перед еврейским народом приводит её в Хайфу. В реалистичность подобного характера верится с трудом, чувствуется неестественность, надуманность: «…Я поняла, что хочу посвятить свою жизнь помощи евреям. Конечно, историческая вина немцев огромна, я как немка разделяю её. Я хочу работать теперь на государство Израиль», - заявляет Хильда.
Известное стремление взращивать комплекс вины в немецкой нации дает отличный повод для возмущения и процветания неонацизма, так что Улицкая как будто специально льет воду на мельницу тех своих потенциальных читателей, кто увлекается фашистской идеологией. Как тут не вспомнить исследование современного американского профессора Д.-И. Гольдхагена, в котором он не стесняясь называет немцев «прирожденными убийцами». Не новый и такой выгодный мотив о неоплатном долгу одной нации перед другой…


И снова встречаем неточность, которая как искра может разжечь межнациональную неприязнь. Улицкая говорит об антисемитизме, как характерной для Церкви политике. «Никуда нельзя уйти от факта, что двухтысячелетнее официальное христианство хотя и руководствовалось заветами христианской любви, но несло в себе неистребимую ненависть к евреям». На это остается заметить лишь, что если среди христиан находятся антисемиты, то среди евреев ничуть не меньше людей, ненавидящих христиан, и были такие евреи со времен Нового завета. Философ Василий Розанов в начале XX века отмечал великую терпимость православных: «Не видал я человека, да, вероятно, и никто не видал, который сказал бы: «не могу без отвращения видеть протестанта», «видеть без гнусности протестантскую кирку, католический храм» или сказал бы: «мутит сердце, когда слушаю мессу»… Людмиле Улицкой было бы не выгодно отказываться от древнего образа «гонимого народа», иначе премию не дадут, так что в своем восхищении евреями она порой доходит до абсурда: «Знаешь, я вдруг поняла, почему у евреев нет икон – и быть не могло: у них у самих такие лица, что никакие иконы уже не нужны».


Не понятно, какую собственно религию исповедовал «католик»-кармелит Даниэль, ибо над могилой его были прочитаны христианские заупокойные молитвы, псалмы и еврейская молитва-кадиш. А у могилы стояли «объединенные общим горем евреи и арабы, иудеи и христиане, израильтяне и приезжие, монахи различных орденов и миряне». Вот такое столпотворение. Недаром о своей общине он говорил: «Здесь мы находимся у истоков христианства, здесь нет места разделениям». Но, как обычно бывает с призывающими к толерантности меньшинствами, именно они и вносят смуту в общество с традиционным укладом. Ивритоговорящие католики не были слишком смиренны и потребовали себе собственного епископа, отдельной юрисдикции, вокруг чего разгорелись немалые споры. Очевидец тех событий, иезуит Дрю Кристиансен писал в 2003 году: «Самая большая группа евреев-католиков состоит приблизительно из 80 польскоязычных иммигрантов в Тель-Авиве. Другая, численностью 50-70 членов находится в Иерусалиме, большинство из них франкоязычные репатрианты. Община в Беер Шкеве насчитывает 30-40 прихожан, включая несколько индийских и российских семей. Лишь часть из членов евреев-католиков бегло говорит на иврите, она невелика и насчитывает в своих рядах около 250 человек». Так чего ради и шум поднимать?


Ивритоговорящие экуменисты мечтают вернуться в лоно Древней церкви, создать так называемый христианский союз всех номинаций для совместной молитвы, но только понимание этой Церкви у них отсутствует. Зато иврит между членами общины распространяется быстро. Профессор Осипов объясняет: «… Экуменизм может достичь своей цели только в том случае, если существующие христианские церкви беспристрастно оценят свое настоящее кредо через призму учения и практики Древней Церкви, как наиболее полной и чистой выразительницы апостольской проповеди и духа Христова, и, найдя у себя что-либо измененным по существу, возвратятся к первозданной целостности». Вряд ли прихожане брата Даниэля обратятся к Православию, ведь для них все церкви равны между собой.


Согласно брату Даниэлю, католицизм сегодня обречен на деградацию из-за отрыва от «иудейской традиции». Снова непростительная неточность! При чем тут иудейство, если католицизм в 1054 году отошел конкретно от православия, внеся изменения в ряд догматов?
Описывая церкви в Израиле, брат Даниэль брюзжит: «Не говорю уж о разнообразных православных, между которыми тоже нет никакого согласия – церковь Московской патриархии находится в глубоком конфликте с зарубежниками и так далее до бесконечности…» Сколько же разочарования противникам православия принесет грядущее в 2007 году соединение Русской православной и зарубежной церквей! Такие люди и в отношениях между старообрядами и РПЦ склонны видеть глубокий конфликт, что, разумеется, лишено малейшего основания. Удивляет Даниэля и высокий забор между католическим и православным храмами на горе Табор. Если бы «праведник» Даниэль действительно был католиком, то присоединился бы вероятно к службе в католическом храме. Но экуменизм его в том и заключается, что вместо возможного присоединения он предпочел служить литургию на свежем воздухе, за пределами какого-либо из храмов. То есть гордо отъединился.


Поверхностный взгляд на веру, представленный в книге, поражает. Кем был Христос по национальности? Для брата Даниэля, уже известного нам своей принципиальностью, это почему-то важно, в то время как для истинного христианина Христос прежде всего Сын Божий. Впадая здесь в мелочную конкретику, брат Даниэль обобщает и упрощает. Вопрос Пилата «Что есть истина?» для Даниэля всего лишь риторический вопрос, то есть не предполагающий ответа. Христианам известно: перед Пилатом стояла воплощенная Истина, неузнанная им. Точно так же «праведник» Даниэль не видит Христа, но занимается копанием в Его генеалогическом древе.


Посмотрим, что говорил о религиозных упрощениях святейший Патриарх Сергий: «В культурном христианском обществе не принято ставить вопрос об истинной Церкви ребром. Там чаще слышится так называемый широкий взгляд, по которому наши «земные перегородки до неба не достигают»… Церковные разделения - плод властолюбия духовенства и несговорчивости богословов. Пусть человек будет православным, католиком или протестантом, лишь бы он был по жизни христианином, - и он может быть спокоен... Но такая широта, столь удобная в жизни и успокоительная, не удовлетворяет людей подлинно церковных, привыкших давать себе ясный отчет в своей вере и убеждениях. Под этой широтой им чуется просто скептицизм, холодность к вере, равнодушие к спасению души». Таким образом, широкие взгляды Даниэля являются лишь результатом его мелочности и поверхностности. Да и так ли горяч в своей вере монах Даниэль, если само монашество для него – тяжкое бремя, вынужденная мера. «Всю жизнь я тоскую – без детей, без семьи, без женщины…», - сетует он. «Я думаю, что мои обеты спасли мир от большого ловеласа, потому что мне очень нравятся женщины, и это большое счастье, что я не женат, потому что я причинял бы много беспокойства жене, заглядываясь на женщин». Малопривлекательная личность по большому счету этот брат Даниэль… О какой уж литературе «высокого полета» можно говорить, если книга не только лишена художественных достоинств, но и занимается подменой понятий.

 

* Екатерина Репьева, аспирант Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета

 

Молоко

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com