запрещенное

искусство

18+

25.01.2003, Известия, Максим Соколов

Музей Сахарова обуян бесами

Как установил М.В. Ломоносов, если в одном месте чего-то убавится, то в другом соответственно прибавится. По мере того, как б. Музей истории религии и атеизма, что на Невском проспекте в Петербурге, снова делается Казанским собором, местом развенчания поповщины и мракобесия стал Музей Сахарова, что на Земляном валу в Москве. Представленная там выставка остроумных постмодернистских изделий (большой оклад от Спасова образа, куда, ровно в стенд пляжного фотографа, всякий может засунуть голову и руки; Спасов образ с надписью «Кока-кола есть кровь моя» etc.) вызвала ненависть религиозных мракобесов. Они повредили бес- ценные изделия культуры и облили их краской. Заголовки новостей гласили: «Погром в музее», «Акт вандализма в общественном центре», «Вандалы, осквернившие музей», «На правозащитников напали ортодоксы».

 

Противники вандализма и фанатизма либо указывают, что в свободном обществе всяк имеет право заниматься чем угодно, в том числе и кощунствами — мы же не средневековые варвары какие-нибудь, чтобы гнать богохульников, либо отмечают, что ежели кто уязвлен в своих религиозных чувствах, то на такой случай есть суд — а вовсе не баллончики с краской. С теми, кто просто не видит в кощунствах ничего неподобающего, спорить вообще затруднительно, но и тезис насчет суда вызывает известные сомнения. Судопроизводство по делам об оскорблении зачастую оказывается для потерпевшего оскорблением повторным.

При гласном разбирательстве, de facto означающем многократное воспроизводство оскорбления, при талантливом адвокате ос- корбителя, умеющем корректно размазать оскорбленного и превратить его в посмешище, не слишком много находится охотников, желающих подвергнуть себя процедуре унижения в расчете на весьма гадательную компенсацию. Причем это в том случае, когда оскорбление касается человека лично, если же оскорблению подвергнут кто-либо из его ближних — например, его жена или мать, то иск в суд означает публичное и гласное изучение вопроса о том, является жена или мать истца непотребной женщиной или не является — что, несомненно, еще приятнее. Сила общественных предрассудков столь сильна, что вместо правового разрешения вопроса большинство людей в такой ситуации предпочитает ударять обидчика по лицу.

Рассмотрение в суде вопроса о честной Крови Христовой и кока-коле с участием адвоката, объясняющего особенности художественной провокации, остранения, минус-приема и тому подобных интересных вещей, и кривляющегося концептуалиста, для которого суд — дополнительный хэппенинг и дополнительная реклама, иному человеку может показаться дополнительным умножением кощунства, и он предпочтет устроить субботний культпоход с дрекольем.

Что делать тому, кто оскорблен кощунством — вопрос вправду сложный и мучительный, но тому, кто не желает быть взятым в дреколье, всего лишь надо воздерживаться от кощунств, что, в сущности, не так уж и сложно.

С концептуалистами, ударившими по поповщине, все более или менее ясно. Весь их послужной список устроен по принципу, открытому зав. подотделом очистки Москоммунхоза П.П. Шариковым, — «Уж мы их деконструировали, деконструировали. . .» Недостаточно деконструированным оставался лишь боженька, естественно же было исправить этот пробел в художественных акциях. Что несколько более удивительно — это слияние мужественных правозащитников с отмороженной богемой, поскольку бытовой тип правозащитника совершенно чужд продвинутости и скорее консервирует стиль и манеру интеллигентских кухонь четвертьвековой давности, где выпивали, разговаривали, не любили Степаниду Власьевну, но ни о каких антирелигиозных кощунствах сроду не помышляли, и концептуалистским лозунгом «Все отрицал: законы, совесть, веру» нимало не упивались, скорее даже наоборот — законы, совесть, веру старались утверждать. Мяуканье комсомольцев в пасхальную ночь считалось в этой среде скорее отвратительной приметой Совдепии, нежели смелым актом борьбы за свободу слова. Опять же и сам Сахаров, в музее которого нашли приют мяукающие комсомольцы, происходил из левитского рода и хотя бы из уважения к дедушке-попу академик вряд ли мог бы помыслить нечто подобное. Да и уважение к культуре (не путать с деконструкцией, а равно и хэппенингом) покойному академику было присуще. Во время тяжбы с «Газпромом» гендиректор НТВ Е.А. Киселев сравнивал предложение А. Р. Коха отдать канал за 300 млн у.е. с предложением превратить священный отчий дом в бордель и соглашался на такое превращение только за 500 млн у.е. Последняя деталь немного портила риторический прием, но в применении к Музею Сахарова киселевская парабола представляется абсолютно точной. Праведный академик и участник выставки трансвестит Мамышев-Монро, как-то в обкуренном виде сжегший свежеотремонтированную квартиру Б.А. Березовского, — это сильная эволюция правозащитной идеи. Вряд ли концептуалисты предложили за аренду музея под бордель так уж много денег, скорее сработала железная логика: а) русское государство есть абсолютное зло; б) православная вера есть неотъемлемый элемент этого абсолютного зла; в) концептуалистские опыты разрушают эту тоталитарную веру, ergo трансформация музея в бордель есть дело святое и возвышенное.

Единственное, что частично извиняет концептуалистские опыты, — то, что они все-таки имели место в закрытом помещении, и это позволяет применить к ним последний довод либерала «не нравится — не ходи». В случае с проектом памятника М.А. Булгакову на Патриарших прудах даже и этот довод не действует, ибо восхитивший московских начальников 12-метровый примус с нечистой силой предполагается воздвигнуть на открытом воздухе. Нравится — не нравится, а ходить придется. Не будем уж говорить, что в тяге Булгакова к дьявольским мотивам было нечто болезненное и вряд ли заслуживающее увековечивания, что не известно ни одного памятника Гете с 12-метровым Мефистофелем, заметим лишь, что пластическое изображение не- чистой силы если и уместно, то разве в виде фольклорного юмора — Музей чертей в Каунасе или Фауст с Мефистофелем в погребке Ауэрбаха в Лейпциге. Но особенность юмора в том, что его либо приемлют и понимают, либо это не юмор. Примус на Патриарших, навяливаемый непонятливым гражданам с не- человеческой серьезностью и упорством, по разряду пластического юмора провести никак невозможно, да юмор и предполагает камерность, а никак не 12-метровость. При столь болезненной тяге московских чиновников к дьявольщине остается предположить, что их обуял неугомонный бес и, обуянные бесом, они вскоре сольются в радости одной с концептуалистами из Музея Сахарова.

 

Известия

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com